Краска была вязкая, тёплая, и пахла она отнюдь не краской, а бензинным дымом, и когда на стенке густо нарисовалось красное сердце с рогами (юмор у Филиппа весьма специфический), потянуло этим самым бензином. Невидимый ядовитый парок после сельди, зажаренной в смальце, показался чудным: он, наконец, выдавил воспоминания о душке общежития, и Филипп дохнул глубже, с мазохистской увлеченностью глотая запах, который лет эдак через 20 наших с вами событий назовут «запахом пробок».
Мрачно покосился на ясное небо. Солнце большим куском масла плавилось, снизошедши с зенита и напекая московские макушки. Тёмный застонал, прикрывая миндальные вытянутые веки. Мохнатая огрубевшая чёлка рассыпалась по носу.
Ничего, это всё пройдёт. В подтверждение его слов кисточка напарника легкомысленно спланировала в пыль; её.. лазоревый (слово далось с трудом, Филипп буквально заставил себя по слогам его обсмаковать, тайно радуясь своему багряному, с замечательным запахом дыма) хвост жадно облепили песчинки. 
Сам работник решительно выдвинул вперёд ногу и ломанулся через буран песка, не оглядываясь на невольного спутника. Вернее, оглядываясь, но как-то искоса и через плечо. Филипп зыркнул ещё раз, да погрузился в процесс окрашивания, дорисовывая смачный чертячий хвост.
- Капли датского короля или королевы, - сердито бормотал Филька себе под нос, впрочем, довольно близко к оригиналу, - это крепче, чем вино, слаще карамели...
Красавца с сорочьими глазами он принципиально не замечал: возненавидел он его лютой ненавистью с той самой секунды, когда импортный рюкзак изверг что-то съестное. Когда съестное оказалось куском сочного мяса, истыканного чесноком словно поле гранатами, желудок принялся бурчать почище студента.
Тот сосредоточенно уткнулся взглядом в раскалённый песок, следя за дуновениями красного шёлкового ветра. Запах здесь оставался чёткий, да и следы - сползающие по дюнам колеи, как от афганских вездеходов.
-...И сильнее клеветы, страха и холеры, - Филину гриву заполоскало, кидая кверху, - Капли датского короля пейте, кавалеры...
Голос незнакомца выбил его из солнца, Арбата, любви и грядущего мая: окликнул, а потом весело прошантажировал. Филипп приподнял худую голову, вслушался в настырный ветерок. Он был пока приятен: прохладный суховей, гладящий цветущие анютины глазки. В нём чувствовался печальный, спокойный запах вкуснейшего мяса.
Кудрявого ничуть не трогало, что краска в соседней ведёрке искренне голубая. Авось до смерти не забьют за то, что он ей помалюет; о, великий русский Авось! (а также Анунах, Халява, Нусдам и Авосьповезёт).
Заботил его только бланжевый окорок, лоснившийся в тени согнутого бубликом клёна.
Да, с этого места и не видно толком…
Филипп дал кисти стечь, брякнул сверху на банку и, подгоняемый растущим аппетитом, сдался в плен увещеваниям этого, с сорочьими глазами.
- Давай. У тебя нож есть? – живо отозвался он, когда до сидящего соседа оставалось около трёх метров. Ему, голодному, факт не показался ему невежливым; это избавило его от мучительного, топящего румянцем щёки стыда.

- «Мне, пожалуйста, стакан «клюквенной», а теперь стакан «вишнёвой». Муля, тебе нельзя много жидкости»…Ты знаешь, там просто обязан быть компот, - со знанием дела проговорил Филипп, взирая на масленый пакет маслеными глазами, взглядом его тормоша и раздирая, поедая, смакуя.
Шуршащий соблазнительно пакет наконец угодил в раскрытую ладонь, и Филипп, с диковинным пришёптыванием, его поторопился размусолить, ныряя рукою глубоко внутрь и кренясь, как ныряют иллюзионисты за белыми кроликами в шляпу. Когда долгожданный оладь оказался в зубах, его новый знакомец выдал свежую идею.
- Краску тут оставим или с собой заберем?
О, трижды блаженный «кулак»! – Филька дожевал оладь и мягко рассмеялся, изобразив в больших чёрных глазах умиленную задумчивость. У Фили было такое выражение лица, словно ему славным осенним вечером на склоне лет поднесли под нос букет сирени.
- Сопрут, даже мою, синюю.
Удивительно, правда, как легко пал комсомольский парень жертвой домашней выпечки? И краска уже не зажитошного незнакомца, а его, Филькина, и на кухню они пойдут – нож искать.
Только как бы местные евреи иностранца не помацали, обеспокоенно подумал комсомолец, косясь на суровую четвёрку в рваных джинсах. Битлз местного разлива, как же, как же… Правда, они скорее по части словесных перепалок. Ничего, прорвёмся. Зенит - чемпион, даже если проиграл.
- Нам и вправду лучше идти на кухню, - свернув пакет в кулёк, кучерявый протянул решительно руку, схватил сам, не дожидаясь крепкого рукопожатия, и потянул за собой - Меня Филиппом зовут.
Он почти затылком чувствовал, как завистливые Битлз двинули следом, и, конечно, должно было случиться то, что случилось: едва они завернули за угол садика, к пристройке кухни, как берцы преследователей застучали вдвое громче и быстрее.
- Ну вот мы и вляпались...
Ухмыльнулся во всю сладкую пахлавную пасть, беря на разгон. На стаааррт, внимааааание, маарррррш! Кудряш взял с места в карьер, щепотки и куски дюн полетели горячим фонтаном. Зажмурился, наклонив голову. Бык (правда, подозрительно субтильный, скоростной и безрогий). Оо, как же больно! Фил со всего разгону врезался между соперников, мощным ударом разметав их в стороны. Разметались они сами, конечно, от неожиданности, но Филиппу этого хватило, чтобы описать идеальный полукруг, как это делал Вицин в «Иване Васильевиче», поймать локоть милого друга и рвануть по мощённой камнем веранде.
Буйный темперамент и перекошенные представления о жизни на планете Земля подсказывали ему такие ругательства и проклятия, от каких бы подавился и Гребенщиков, и простой малороссиянин гоголевских времён.
Рванув дверь изнутри, Филипп так шибанул её, что она захлопнулась, но сейчас это даже радовало: котельная (а это была она, а не кухня) давала фору наружней жаре. Здесь было тихо, темно, за исключением полоски пыльной форточки, и их здесь было на четыре меньше.
К тому же, выйдя из мотков труб и всяких кранов, можно было почти наверняка очутиться где-то в коридорах ДС.
- Боюсь, я составлю тебе компанию, и не за что-то, а исключительно за «так», - беззаботно продолжил Филипп, усмехаясь в тени отросшей сумеречной чёлки. Вены на висках легкомысленно голубели теряющимися буквицами, над бровью была хрестоматийная ссадина от братаний с Битлзами, глаза весело косили в разные стороны, а ноги шлёпали по лестнице, ведущей в кухню.

Отредактировано Philipp Tease (2010-04-13 00:57:53)

Втянутый в какую-то нехорошую историю и в комнату для группы «Ромашка», кучерявый, с боевым ранением, следил за иностранцем молча, восхищённо, и зажимая между их с Вацлавом ладонями масленый пакет.
Прежде всего, Филипп соорудил небольшой уголок, за которым вполне могут почитывать свежие газеты какая-нибудь семейная пара карликов – он растащил стулья (стояли они вровень как в школе, седалищами вниз) и отряхнул их одной из тех газет, что лежали стопкой на столе покрупнее.
Смятый заголовок косо гласил: «постановление СМ СССР «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения»».
Словом, времена наставали и впрямь тяжёлые. Столь ценную макулатуру Филипп отложил на небольшой столик, с цвета красной кожи рябиновыми гроздьями под «хохлому», и принялся расправлять ещё хранящую запах типографии газету. В этой комнате вообще была куча запахов – ноющий газетный, запах оладушек, особенно резкий для чуткого нюха студента, вездесущий краски. Детские книги давних изданий пахнут пыльной залежавшейся ванилью и старой бумагой, сильно, бархатно и сладко.
А Филипп пахнет ёлкой, нюхательным бальзамом Dau Gio KIM и "Конармией" – свежо, бодро, мягко.
- ВидАл? – именно так, с просторечным ударением на «А», крякнул Филька, не оборачиваясь, но слыша, как в пыльной тиши ступает его знакомец. Повисла такая тишина, что покачиваемая резонансом вода в вазе Вацлава плескалась подобно тихоокеанским волнам. Странно всё это. Филипп развернулся, нежно потягиваясь на носочках и разводя руки с кулаками в сторону, издав при этом что-то вроде «Ааууммыыфф..», и коротко шуршнув пятками об пол. После этой небольшой шалости и зарядки он пошарил по столику, раскрывая газету перед собой.
- Чего хотят, то и вытворяют. А только всё равно – как гнали, так и будут гнать…
Он замолчал, но потом, подумав, добавил:
- С сахаром будет беда.

На чем именно он начинает заводиться - искрить? Впрыск - искра - вспышка, ну, вы знаете. Кажется, я догадываюсь: он тоже заводится от чужого желания, когда видит, что его хотят. Хотят трахнуть. Пристально-лукавый взгляд молодого мужчины, движение его ноздрей, особый тембр голоса, интонация, жест, поза — все это мгновенно вызывает в нём трепет, волнение сердца, гормональный взрыв.
Ему интересно – интерес у него не плотский, и не блядливый, а так, полюбоваться, пособлазняться, но никак не обозначить соблазнения: поцелуем ли, ли чем посерьёзней…
Для этого Филипп слишком правилен и скромён – хотя и кобелёв вокруг немало, и Сильву Кальмановскую он тоже в театре играет. Недурно, в платьях и длинных бальных перчатках.